Как исторический роман Владимира Некляева стал актуальным

Недавно в Вильнюсе, в белорусском музее имени Ивана Луцкевича состоялась презентация нового романа известного писателя Владимира Некляева «Гэй Бэн Гином». Он издан фондом «Камуникат», базирующемся в Польше, где живет и автор книги.

Владимир Некляев на родине, в Беларуси, был лидером кампании «Говори правду», выдвигал свою кандидатуру на президентских выборах. В день голосования, 19 декабря 2010 года, был арестован, обвинён в организации массовых беспорядков, стал узником совести. В итоге писатель оказался первым представителем белорусской культуры, уехавшим из страны по политическим мотивам.

Свою новую книгу, которую писатель не мог бы издать на родине, он представлял в городах, которые являются центрами белорусской эмиграции. Один из них – литовская столица. Разговор с Владимиром Некляевым мы начали с названия его нового романа.

Владимир Некляев: «Гэй Бэн Гином» – это иврит и в переводе означает «геенна огненная» или, проще говоря, «пекло». Название возникло из фразы одного из персонажей, которого стали пугать, что за грехи его он после смерти в этом пекле и окажется. Персонаж этот живет во времена сталинских репрессий, и он отвечает: «Что вы меня пеклом пугаете? Я всю свою жизнь в пекле прожил…»

Нина Мацкевич: Ему не страшна геенна огненная.

– Да, лагеря, тюрьмы, аресты. Ложишься ночью в кровать и не знаешь, где утром окажешься – в тюрьме или вообще на кладбище. Гэй Бэн Гином – это время, в котором жила большая часть героев этого романа, включая главного – белорусского национального гения Янку Купалу.

– Вы были лауреатом премии имени Янки Купалы и чувствуете с ним родство. И наш Вильнюс очень тесно связан с биографией поэта: Купала подолгу тут жил и работал, у нас была улица его имени (к сожалению, ее переименовали), в Литературном музее Александра Пушкина есть экспозиция, посвященная Янке Купале... Но мы знаем о нем не очень много.

– Да, и это не удивительно, ведь о Беларуси знают мало везде: и в Германии, и в Америке, и, к моему большому удивлению, даже в Литве. Хотя мы когда-то были одной страной. Я родился в Крево, где была подписана Кревская уния (уния между Великим княжеством Литовским и Польшей, по которой Великий литовской князь Йогайло, вступивший в брак с польской королевой Ядвигой, провозглашался польским королём, – Н. М.), и я всегда считал это одной страной. Не в политическом, а в генетическом смысле – мы одного рода-племени. Странно, что мы друг о друге мало знаем, хотя в семье такое бывает.

Я родился у стен Кревского замка, историю его мой дед, довольно начитанный человек, мне рассказывал. И я знал историю Великого княжества Литовского еще до того, как пошел в школу изучать историю не моей, а какой-то далёкой страны. Я потом физически изучил историю этой страны, которая меня поразила. После окончания техникума связи я поехал далеко-далеко – на Камчатку, на Сахалин, в Сибирь, на Север... Я увидел Советский Союз другим.

– Не таким, каким его описывали учебники.

– Да. На Сахалине он был одним, в Норильске – другим, в Красноярске – третьим, но была одна присущая всем местам черта – отношение к человеку. В любом месте человеческая жизнь не стоила ничего. Все что-то стоило: металл, цемент, лес, уголь. Но человек не стоил ничего.

Увидел я это на собственном опыте. Оказался в компании ребят 20-25 лет, связанных с армейской службой, которых заставили делать работу, в результате которой кто-то из них мог умереть. И они это знали. Не было войны, не было острой необходимости бросать людей на столь опасное задание. И пять человек действительно умерло. И вот тогда я задался вопросом: что же это за государство такое, которое в Конституции прописывает всякие права своих граждан, а на самом деле эти граждане для него – только расходный материал?

И я стал искать ответы, пытался поумнеть, читать Канта, Гегеля, – но они мне ничего не объяснили. И соловьевы с бердяевыми тоже ответов не давали. Их читать было гораздо интереснее, чем Канта и Гегеля, но эта философская беллетристика никаких бытийных ответов тоже не дала. Потом я пришел к такой системе: сам себе задаю вопрос в письменном виде и пытаюсь сам ответить. И обнаружил, что в моих ответах возникают литературные тексты.

Вкус к литературе у меня с детства был. Я до этого писал стихи, но не думал, что это может быть занятием в жизни. А тут подумал, послал документы в Литературный институт в Москве. К моему удивлению, хотя там конкурс был сумасшедший, меня приняли. И вот тогда я всерьез занялся литературой и занимаюсь ею до сих пор.

– Те вопросы, которые вы ставили перед собой, – вставали ли они перед Янкой Купалой? Ведь Иван Луцевич (Янка Купала – его литературный псевдоним) – образованный, дворянского происхождения человек, в молодые годы был франтом – ходил с тросточкой, был хорош собой, придерживался патриотических взглядов на судьбу Беларуси. Было ли для него мучительным сотрудничество с советскими властями?

– Да, это был европеец и по взглядам, и по литературному дарованию. Я раньше боксом занимался, поэтому, когда начал писать стихи, выбирал себе соперника. Первый литературный соперник был Максим Богданович – гениальный молодой человек (его не стало в 25 лет). Он не родился в языковой белорусской стихии, он первоначально говорил на русском, – но овладел белорусским языком. И он на меня, молодого человека, производил большое впечатление. Так, скажем, молодым людям больше нравится Лермонтов, чем Пушкин.

А когда я повзрослел, я выбрал в соперники Купалу. Он был живым человеком, самое его слабое место и было сотрудничество с властями: стихи к партийным всяким событиям, к датам... Он был «датским» поэтом – сочинял стихи к 1 мая, дню Октябрьской революции, 8 марта... За что получал премии, награды, – у него на груди был «иконостас».

В моем романе есть персонаж – молодой поэт Виктор Магер, в котором легко угадать автобиографические черты; его история представляет вторую, переплетающуюся с первой, сюжетную линию. Он осознает внезапно, что он и сам недалеко от Купалы ушёл – писал то, что надо, от медалей и наград не отказывался, а особенно – от премий. И оказалось, что очень просто судить, если ты не попадаешь в те ситуации, в которых находился Купала. Скажем, этот молодой герой был и в кабинетах КГБ, и в кабинетах секретарей ЦК, но он знал, что на выходе его не возьмут под руки и не повезут на Лубянку, и не выстрелят из пистолета в затылок. А Купалу это могло ждать. И вот тут-то и есть существенная разница между Виктором Магером и Янкой Купалой.

Во время обретения независимости возникла свобода высказываний, и многие молодые литераторы, прежде всего – поэты, стали Янку Купалу из национального гения превращать в Каина. Тогда я писал: а вы попробуйте зайти в кабинет председателя КГБ в 1937 году, который вам скажет: «Товарищ, вы к 7 ноября напишите приветствие рабочим и колхозникам». И вы, конечно, сразу скажете: «Да пошел ты…», – ещё и плюнете. Ну-ну… Так что не нам судить…

– Попытка суицида Янки Купалы приписывается любовным страстям, а как было на самом деле?

– Не было там особых любовных страстей. Он не ожидал, что его – награждённого, уважаемого – вдруг потянут на допросы, станут пугать пытками. Его ближайших друзей, соратников арестовывали, расстреливали ни за что. Конечно, выдержать такое было сложно, а он был натурой впечатлительной, рефлектирующей, как всякий поэт. И он просто не выдержал. А потом еще стали смеяться, что он инсценировал свое харакири, – он очень сильно это переживал. И всю жизнь он жил не своей жизнью. Мой роман во многом об этом: чью жизнь ты проживаешь?

Начинается роман с фразы: «Есть люди, которые видят дорогу только тогда, когда их по ней ведут». Для меня это бытийный вопрос: ты идёшь своим путем или тебя тянут куда-то, ведут? И поколение Купалы, и моё все время куда-то вели: в социализм, коммунизм, потом в социализм с человеческим лицом (хотя он таким не был). И это не одного Купалу, не одного Некляева вели, – миллионы людей протащили силой, заставили жить не своими жизнями.

И ещё мне в романе хотелось увеличить масштаб Янки Купалы. В его биографии есть две известные истории: его любовные приключения с актрисой Павлиной Мядёлкой, которая стала позже осведомительницей НКВД, и его таинственная смерть. (Поэт упал в лестничный пролет гостиницы «Москва» и разбился насмерть. Существуют три версии смерти Янки Купалы: случайность, самоубийство и убийство, – Н. М.). Когда я приступал к написанию романа, я думал описать ту версию его гибели, в которой был уверен. Но я подумал: даже если я документально докажу, что гибель Купалы была именно такой, что это даст? И я в книге прописываю шесть вариантов развития событий, но ни один из них не очевидный. Бывает, что на встречах люди, уже прочитавшие книгу, говорят: «Точно! Это вот такой вариант самый правильный!» Я всегда в таком случае говорю: «Нет, ты не угадал».

– Скажите, пожалуйста, есть ли аналогия между теми временами, когда надо было делать свой выбор и он был опасен, – и нынешними? Жители вашей страны, Беларуси, тоже стоят перед выбором – приспособиться к власти или идти против неё и, скорее всего, эмигрировать...

– Я начинал этот роман как исторический. 30-ые, 40-ые годы ХХ века... Но, когда я его заканчивал, действительность повторила историю. Те же репрессии, те же аресты, те же тюрьмы. Колесо истории со страшным скрипом развернулось, и мы оказались на том же месте.

– И роман стал актуальным…

– Да. И не я сделал его актуальным, а действительность. Если бы мне сказали, что такое возможно, я бы не поверил. Когда всё пространство, которое называлось Советским Союзом, распалось, мы себя уверяли: всё, назад пути нет! Ни черта подобного! То, что происходит сегодня – это просто сумасшедший дом. Мне говорят: «Давай, давай, только ты можешь об этом написать!» Но я не могу об этом писать, потому что всё очень близко. Более 30-ти близких мне людей – в тюрьме. Я среди ночи просыпаюсь – думаю о них, я утром встаю – думаю, как они там?

– Вам ведь хорошо известно, что значит арест, заключение…

– Да, но теперь это всё жестче, чем было в 2010 году, когда меня посадили. Тогда таких целенаправленных издевательств не было, а сейчас идут пытки. И как тут будешь писать? Я на эту презентацию книги в Вильнюсе согласился, чтобы психологически расслабиться, выйти из бесконечного напряжения.

Когда я вижу, за что арестовывают людей – например, за бело-красные шнурки или за салат из помидоров со сметаной, тоже бело-красный, – мне кажется, что я схожу с ума. Конечно, для литературы это – Клондайк. Такие герои, такие персонажи! Тут ничего не надо выдумывать. Сам сюжет этой белорусской революции 2020 года ни в каком Голливуде не могли бы придумать! Казалось бы – бери и пиши! Но я не могу, это очень больно...

– Какие вы, думая о будущем, видите перспективы?

– Я оптимист, я хорошо знаю историю той страны, которая теперь называется Беларусь. Она уходит корнями в Великое княжество Литовское. Это не первый раз, когда ей отказывают в праве на существование.

– Я хочу напомнить, что в Беларуси более ста городов и многие из них – с тысячелетней историей. 80 процентов жителей страны живут в городах.

– Крево, где я родился, получил Магдебургские права, и таких городов немало. Нам постоянно внушали, что всё пришло из России, – но культура двигалась с Запада на Восток, а не наоборот. Она прошла по нашим – польским, литовским, белорусским землям, – и только потом перебралась за Смоленск. Исторически центр империи сложился в Московии. А когда складывается империя, литература и культура начинают развиваться более интенсивно. Но принимали в этом участие как раз выходцы из Великого княжества Литовского. Симеон Полоцкий, например, – учитель царских детей, первый профессиональный русский литератор, плюс к этому – создатель тайного сыска. Это он создал, по сути дела, КГБ. Строителей, учёных, писателей, издателей с этой территории забирали себе государи разные.

– Вы надеетесь, что все разрешится не самым трагическим образом?

– Вот тут у меня уверенности нет. Не привела революция к смене власти, но привела к более серьезному явлению – изменению сознания. И эта смена вылилась на улицы с национальной символикой, с вниманием к родному языку. И это – как залог будущей победы, так и опасность жёсткого наступления на проснувшийся народ.

– То есть режим будет сопротивляться до последнего?

– Да, и к этому уже подключилась Москва, которой эта ситуация очень выгодна. Вы посмотрите: как только Путина начинают упрекать в событиях на границах и других вещах, он говорит: это не я, там есть начальник страны, вот к нему и обращайтесь!

Они задумали комбинацию, рассчитанную на срок до 2024 года – «добровольное» присоединение Беларуси к России. Путин уже обращался к белорусам с призывом «объединяться», и от этой внешней политики он никогда не отказывался. Сегодня, когда рейтинг его падает, надо искать политтехнологии для его поднятия, – такого же всплеска патриотических чувств, какой дал Крым. Подойдет вариант – «братья вернулись в лоно семьи».

Надо знать ментальность людей: имперское сознание россиян никуда не делось. Мы когда-то с Василем Быковым провели такой эксперимент: был последний съезд Союза писателей СССР, и мы составили обращение в поддержку белорусского языка, культуры. Вы думаете, бросились наши друзья подписывать? У меня подписало три человека (причем с помощью Евгения Евтушенко, который агитировал), и у Быкова – не больше. Он, человек мудрый, мне говорил: «Володя, это бессмысленная затея».

Я ведь в Москве учился, и, когда принял решение оттуда уезжать, мне говорили: «Да ты сумасшедший, культура – только в центре империи, сюда все стремятся!» А у меня уже был успех – книга была запланирована, меня брали на работу на Центральное телевидение, карьера складывалась... Но я задумался: ты родился в Крево, ты белорус – и будешь ещё одним русским поэтом? Их там хватает. И сегодня там много талантливых людей.

Меня пытаются представить русофобом, но это совершенно не так! И не только потому, что мой отец – русский с Волги. Его война забросила в Беларусь, где он встретил мою мать, – так что я продукт встречи народов. И я вернулся в Беларусь и не жалею об этом нисколько. Потому что ты пуповиной связан с определенной точкой на Земле, она тебя подпитывает, это место силы. И вот ещё – как я люблю Вильнюс!

– Часть своего романа вы тут у нас написали.

– Да. Две части я здесь написал. Три месяца тут жил инкогнито. Слава Богу, что Вильнюс не достался ни Западу, ни Востоку. Белоруссии не достался, иначе бы изуродовали его, как наш Минск. Здесь столько очарования! В Варшаве такого нет, в Москве – тем более. Знаете, я объездил весь мир – красота! – но всё не мое. А здесь – природа и архитектура тебе равноценна. Это гармония. Я никогда не думал об эмиграции, хотя сто раз была возможность остаться в разных местах.

– С 2010 года вам пришлось жить вдали от родины.

– Меня вынудили уехать. Я тогда очень устал, у меня был инсульт, я бы ещё раз в тюрьме не выдержал. Я уехал сначала в Польшу, потом в Финляндию. Там есть такая программа «Писатель в безопасности», и условия у меня были чудные.

– Вы были почётным гостем Хельсинки, как ранее Василь Быков.

– Я там лучшие, возможно, вещи написал, хотя всегда лучшая – последняя. Я пишу прозу, драматургию... Кстати, этот роман – синтетический: в нем и три поэмы, которые развивают сюжет, и есть драматургия.

Вот я пишу, пишу, но читаю о происходящем в Беларуси: Могилёв – город с полумиллионным населением, а в класс с обучением на белорусском языке идут три девочки, Гродно – то же самое. У меня возникает простой вопрос: для кого я пишу, кто это будет читать, если не будет людей, которые знают язык? Меня там отменяют. Если нет языка, нет и тебя! Ты бессмысленно прожил жизнь!

Отменён не только я, отменён Янка Купала, вся литература белорусская: Быков, Короткевич... Отменяется история. Убирается фундамент, на котором стоит нация. Я испробовал, по сути, все возможности, чтобы изменить ситуацию: был председателем Союза писателей, президентом ПЕН-центра, редактором газет, журналов, и везде старался убедить: нельзя губить то, что является вашим кровным достоянием, – но никто не желал этого слушать. И тогда я подумал, что, если я не могу изменить ситуацию с помощью культуры, сделать это надо политическим путём. Только по этой причине я занялся политикой. Если бы не возникала опасность исчезновения языка, я бы никогда в политику не пошёл. Я её никогда не любил и не полюблю. Но иногда жизнь заставляет тебя делать то, чего ты не хочешь, но надо.